Logo
РепертуарИсторияСад АквариумСпектакльПрессаКасса
<< вернуться к персоне
Шейлок против карнавала
«Венецианский купец» в Театре имени Моссовета
Независимая газета
МИХАИЛ КОЗАКОВ играет роль Шейлока хорошо, словно восставая над беспорядком — как на сцене, так и внутри пьесы.

Спектакль Театра имени Моссовета про то, как христиане уморили честного еврея. Только в финале спектакля будет попытка примирить верования — на темную сцену вынесут зажженные менору и простую свечку (такую попытку прежде предпринял Марк Захаров в «Поминальной молитве»). Шейлока больше нет на свете. Это панихида.

Еще в прологе он будет брезгливо посматривать на тех, кто бросает в море пивные банки. Шейлока окружает и удушает карнавал. Здесь не держат клятв. Здесь судьи — переодетые в мужчин женщины, и кажется, что любая священная вещь может стать частью обмана. Шейлок ненавидит мир-театр.

Шейлок, с ярко-рыжими волосами и щетиной, придет на дебаркадер и будет усердно, вдумчиво, страстно и клятвенно молиться на иврите перед утренним морем. Чуть позже на это же место придет несчастный, потерявший все свои корабли Антонио, его молитва будет суетлива и жалостлива — вечерняя молитва христианина, который вспоминает о своем Боге только в час беды.

Козаков играет настоящего героя — Давида, Моисея, Иосифа, ребе — лидера, за которым восстанет народ. И когда от такого Шейлока уйдет Джессика (Наталья Громушкина), родная дочь, самый близкий человек, все будет валиться из рук — он неосторожно ломает рамочку с ее портретом, вываливает ее крохотные башмачки в воду, грустит и злится.

Во втором акте Шейлок предстанет перед нами в высоких военных ботинках, амуниции цвета хаки и черных очках, полузакрывающих небритое неподвижное лицо, по сути, чеченским боевиком. Андрей Житинкин и здесь не дает повода к двусмысленности: Шейлок, вступающийся за достоинство своей униженной нации и справедливость закона, требуя исполнить договор с Антонио (в счет неустойки вырезать из должника фунт мяса), — это тот самый кавказский террорист, который в порыве справедливой мести прибегает к последней жестокости по отношению к своим врагам.

Персонаж Михаила Козакова — идеалист. Фактическая его смерть на пороге суда (христиане доказали, что, следуя букве закона, как того требовал Шейлок, не вырежешь кусок мяса, не пролив не оговоренной в договоре крови) есть смерть человека, не перенесшего несовершенства мира.

Красиво, конечно, когда на сцене разлита вода и блики от слабо колеблющихся волн отражаются золотом. Когда есть деревянные мостки и не вполне достоверно изготовленные шесты, к которым венецианские гондольеры привязывают свои лодочки. В правом углу сцены мы замечаем нечто совершенно безобразное (сценограф — Андрей Шаров): то ли громадная баба-истукан, то ли скала цвета застывшей извести, то ли античная статуя (которыми независимая Венеция не славилась) без рук, ног и головы, но с мужским торсом и тремя пупами. Статуя ограждена строительными «лесами». Конструкция оказывается предельно факультативной — на «лесах» редко появляются актеры, которые используют их как простой гимнастический снаряд для пробежек.

Режиссер спектакля Андрей Житинкин невиртуозно перенес действие пьесы в наше время. Подмены очевидны и неостроумны — если есть купцы, то в их руках пищат сотовые телефоны; если называется сумма в дукатах, то здесь же - ее эквивалент в долларах; если купцы «ловят машину», то мимо них с невенецианской скоростью будут носиться моторные лодки, хотя владельцам сотовых сподручнее иметь собственные гондолы. Сказочный мотив избрания жениха через выбор трех шкатулочек вызывает у создателей лишь самую банальную ассоциацию — броское телешоу, которое ведет суперзвезда-невеста Порция (Евгения Крюкова), а ее служанка Нерисса (Татьяна Родионова) расплачивается долларами с услужливыми телеоператорами и руководит машинерией. Когда на сцену на каталке вывозят одного из претендентов на руку и сердце — принца Арагонского, мы узнаем, что в Москве появился еще один режиссер, который ненавидит Сальвадора Дали, а также то, что Житинкин умудрился испортить талантливого актера Анатолия Адоскина. Тот играет глухого, глупого старика с обликом Дали лишь потому, видимо, что это первое, что при слове Арагон пришло режиссеру в голову.

За актеров будет стыдно и неловко еще в одном месте — Житинкин делает беспомощным даже Александра Ленькова (Гоббо), сцены издевательства над которым со стороны его сына — самое эстетически невыносимое место в спектакле. Чего стоит шутка, когда Гоббо гладит сына по члену, приговаривая: «Как ты вырос, сынок!»

Свое место будет уделено и эротике — на сцену вынесут огромную ванну с обнаженной Порцией. Она будет купаться, намыливать ножки и говорить своим надоедливым женишкам современное “fuck yourselves”, а затем, когда вылезет, в ванну заберется ее преданная служанка. Демонстрация ее привлекательных форм не заставит нас преодолеть брезгливость — не каждый сможет влезть в грязную пенную воду из-под чужого тела.

Набор нелепостей спектакля пополнился еще невесть с какой целью взявшимися сталинско-грузинскими интонациями у Шейлока, а затем и у дожа Венеции (Борис Иванов), который отчего-то выглядит как понтифик Иоанн Павел II. 

На сцене располагаются футбольные мячики различной формы, единственная функция которых — оказаться рано или поздно в воде. Таким спортивным манером Житинкин пытается не дать зрителю заскучать, не доверяя ни Шекспиру, ни себе, ни актерам. В этой ситуации жальче всего директора театра, вынужденного расплачиваться за ненужные и неоправданные предметы. Приметы современного мира лишь забавляют часть публики моментом узнавания. В зале были слышны звонки небутафорских мобильных — зрители, признав «своих» на сцене, решили на этот раз не отключать звука.

Павел Руднев, 10-12-1999