Logo
РепертуарИсторияСад АквариумСпектакльПрессаКасса
<< вернуться к спектаклю
Черно-белое
«Царство отца и сына» Алексея Толстого на сцене Театра имени Моссовета
Итоги
Трилогия Алексея Толстого хоть и числится в театральных реестрах по разряду пьес исторических, как правило, повод для высказываний политических, морально-этических. Даром, что ли, цензура ее марала, а «Царя Федора Иоанновича» и вовсе 30 лет на сцену не выпускала. Сам автор на сей счет придерживался такого мнения: «Поэт… имеет только одну обязанность — быть верным самому себе и создавать характеры так, чтобы они сами себе не противоречили; человеческая правда — вот его закон, исторической правдой он не связан». Вот эта самая «человеческая правда» относится не только и не столько к характерам действующих лиц. Яростная полемика, развернувшаяся сегодня вокруг фигуры Ивана Грозного (читай, и Иосифа Сталина), вокруг православия — самодержавия на Руси лишь свидетельствует, что в поисках той самой правды стороны с веками не примирились. Характерно, что и полюса столетиями не меняются. Алексей Толстой полемизировал когда-то с популярнейшей пьесой Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла». Прямые наследники драматурга-охранителя печатают нынче статьи под названием «Кто говорит ложь — не спасется», предавая анафеме фильм Павла Лунгина «Царь».

Спектакль Юрия Еремина в Театре имени Моссовета, безусловно, реплика в этой дискуссии. Внятная и весьма определенная. Зарифмовав в двух действиях «Смерть Иоанна Грозного» и «Царя Федора Иоанновича», режиссер обозначил для себя конфликт с той же лапидарностью, с какой он же, сценограф, решил цветовую палитру постановки. Она черно-белая. В прямом и переносном смысле. Без тяжеловесных нафталинных боярских прикидов (стильные костюмы Виктории Севрюковой). Без пафосных нравоучительных длиннот. И артисты играют в одну краску. Александр Яцко — царя Ирода, Виктор Сухоруков — праведника. Вовсе не плоско, потому что именно у этих двух цветов множество глубинных оттенков. У героя Яцко богатейшая гамма параноидального лицедейства. У Сухорукова — вариации на тему мужчины-ребенка, неожиданно по-взрослому любящего жену Ирину (Екатерина Гусева).

Однако самый любопытный участник этого действа — публика. Ее реакция в театральном зале в каком-то смысле заменяет социологический опрос. Давно не видела такого живого неподдельного интереса (о чем, кстати, и блоги свидетельствуют). Пытаясь почувствовать за и против в зрительской оценке главных действующих лиц, провожаемых громом аплодисментов, я вдруг вспомнила, как однажды смотрела телевизор вместе с одним пожилым человеком. Шли новости. Диктор сообщил, что на улице в перестрелке убили случайного прохожего. «Н-е-ет, — вздохнул мой визави, — при Сталине такого быть не могло». И он щелкнул пультом, переключившись на другой канал. Там шел документальный фильм о Соловецких лагерях. Через несколько минут я снова услышала глубокий вздох: «Господи, в какое же страшное время мы жили…» Не зря же наш орел о двух головах. Пожалуй, те, кто хочет отменить просветительскую роль искусства, спешат. Ее еще не на один век хватит. 

Мария Седых,